astralf.nnov.org: Записки среднего звена http://astralf.nnov.org/zapiski-srednego-zvena/ Feed_Creator 1.7.3 http://preview.nnov.org/avatar100/0/34/34716.gif Блог astralf http://astralf.nnov.org/zapiski-srednego-zvena/ Живи, Нижний, живи http://astralf.nnov.org/zapiski-srednego-zvena/my_zhivem_v_otmyvochnoy.html 2) Федеральный бюджет на развитие метро ничего выделять не будет. А зачем? мы и так хорошо вбухиваем в московскую казну.

Захватчик работает и обогащается. Коллаборанты счастливы. А мы продолжаем существовать среди сорной травы. На очереди - футбол. Цирк приедет, нагадит, посмеется, а кто останется? Мы. Клоуны. Пожмем руки и поцелуемся. Мол, так и надо. Живи, Нижний, живи…

Комментарии

]]> astralf Sat, 15 Jun 2013 07:41:44 +0400 Станислав Лем: "СССР вообще не подготовлен к ... http://astralf.nnov.org/zapiski-srednego-zvena/stanislav_lem___sssr_voobshe_ne_podgotovlen_k_prinyatiyu_atomnyh_udarov_.html

Статья была написана в мае 1986 г. (в это время польский писатель жил в эмиграции в Австрии) и опубликована под псевдонимом P.Znawca (П.Знаток) в польскоязычном ежемесячном журнале «Kultura» (Париж, гл. редактор Ежи Гедройц), 1986, №6, с.9-16.


Станислав Лем. Урок катастрофы

I. Что неудивительно

Ничего удивительного, что Советский Союз пытался скрыть от мира и собственного населения Чернобыльскую катастрофу. В этой системе сокрытие природных катастроф и технических аварий – давняя традиция. Коммунистический Китай Мао Цзэдуна долгие годы умалчивал о потерях порядка, по меньшей мере, четверти миллиона человек после сильного землетрясения, превратившего многие рудники в братские могилы. Эта система с идеологией, опирающейся, якобы, на крайний материализм, по сути дела покрыла власти налетом мистической ответственности «за всё». При рациональном подходе ни одна система и ни одна власть не может отвечать за стихийные катастрофы, вроде извержений вулканов или землетрясения. Но тоталитарная система в советском исполнении обещает людям рай на земле, поэтому чувствует себя обязанной создать хотя бы его обманчивую модель. Вклад иррационального фактора в функционирование этой системы изменчив. Самый большой был во времена Сталина, который постановил избавить Украину от навещавших её восточные регионы горячих ветров с юга, называемых суховеями, при помощи лесополос. Со времени их создания засуха возвращалась с не меньшей силой, но пока жил Сталин, о суховеях нельзя было вспоминать. Не столько мистический, сколько магический характер приобрела официально поддерживаемая идеология. Личности, даже лидеры партии, могут ошибаться – партия не ошибается никогда. Поэтому верно и правильно, когда нет никаких аварий и катастроф, ни искусственных, ни естественных. Усердие, с которым на Западе подаётся информация о подобных катастрофах, в Советах недопустима. Когда падают пассажирские самолеты, известия об этом появляются в прессе, только если на борту находились иностранцы. В 1957 году на Урале произошёл взрыв плохо складированных радиоактивных отходов, но прошло более десяти лет, прежде чем на Запад дошла достоверная информация об этой катастрофе, которая поглотила неизвестное число жертв и превратила ряд деревень в кладбищенскую пустошь, через которую только пробегали поезда, не останавливаясь на вымерших станциях. СССР – это исключительная сила в производстве и скрытии человеческого несчастья, приводящего к трупам. Если бы ветры не пригнали чернобыльскую радиоактивную тучу в Швецию и Финляндию, а затем и в остальную Европу, катастрофа тоже наверняка осталась бы тайной. Атомное солнышко должно украшать жизнь, а не убивать, поэтому нет ничего удивительного и в том, как пропаганда ГДР прокомментировала взрыв реактора: западная пресса раздувает из него сенсацию, чтобы отвлечь внимание от мирных инициатив СССР!

Также неудивительно, что периодическая печать ФРГ, почитающая прогресс, вроде «Die Zeit» графини фон Дёнхофф, комментировала катастрофу словами «Чрезмерная вера в силу техники ставит обе супердержавы перед опасностью». Речь шла о сопоставлении катастрофы с «Челленджером» с катастрофой под Киевом, словно одна была достойна другой, словно их можно сравнивать по событиям и последствиям. Поскольку не только вышеупомянутый журнал лжёт, будто его наняли для смягчения напряжённости, улучшения сосуществования и ликвидации эффекта от слов Рейгана, который назвал СССР «империей зла», и поскольку за форпосты этой агрессивной системы можно принять другие журналы с миллионными тиражами, такие как «Der Spiegel» и «Stern», то не стоит тратить время на опровержение красной пропаганды, поданной на мелованной бумаге немецкими журналистами.

Удивительна не сама авария реактора, а наоборот, удивительно, скорее, то, что она не произошла намного раньше, поскольку специалистам были довольно хорошо известны низкие стандарты в области проектирования, строительства, обслуживания и контроля в атомной энергетике СССР. Экспортированные в ГДР и Финляндию реакторы обеспечивались дополнительными достаточно дорогостоящими системами безопасности, от которых из-за экономии Советы предпочитали отказываться.

Неудивительно, что первомайские демонстрации проходили не только в Москве и в других городах СССР, но и в Киеве, где на поющие и танцующие шеренги празднующей молодежи с неба сыпалась невидимая радиоактивная пыль. Это не необоснованное обвинение: английские студенты именно в это время были эвакуированы из Киева в Англию, и хотя дозы облучения, которые успели получить их организмы, не были ещё опасны, но они свидетельствовали о наличии непрекращающейся радиации. Невинным и несчастным придется – хотя и нескоро из-за особенностей возникновения лучевой болезни – дорого заплатить здоровьем, а может и жизнью. Но как было сказано, в этом нет ничего удивительного.

Европейский парламент в Страсбурге, который быстро, как только мог, осудил президента Рейгана за бомбардировку ливийских городов, не сделал Москве ни малейшего упрека за умолчание катастрофы, даже когда её последствия уже ощущались в соседних с СССР государствах. И это молчание не удивляет. Претензии предъявила по собственной инициативе и на свою ответственность только Швейцария – разумеется, не получив ответа от Советов. (В западной прессе не было недостатка претензий, обвинений и жалоб в адрес Кремля, но они не имели характера «нот» или других официальных правительственных заявлений).

Неудивителен даже способ, каким на советскую катастрофу отреагировало общественное мнение, профессиональные активисты и разнообразные протестующие, «зелёные», так называемая «альтернатива», пацифисты и левые кармазиново-розового цвета. Они ссылаются на советскую катастрофу, чтобы усилить давление на свои правительства для отказа от развития атомной энергетики.

В итоге, возникает своеобразная картина: что бы ни сделали Советы, случайно или специально, будь то сбивание заблудившихся пассажирских самолетов или первомайский сгон людских масс под небом, открытым для радиоактивности, Запад трактует это как явления природы, к которым нельзя предъявлять какие-либо претензии, нельзя выдвигать в их адрес какие-либо притязания или считать их стороной, несущей ответственность за свои поступки. Это уже стало нормой, и, следовательно, не может нас удивлять.



II. Что удивительно

В последнее время в некоторых европейских и американских газетах можно было найти статьи, подвергающие сомнению надёжность СССР как контрагента и партнёра в переговорах по разоружению, учитывая способ, каким эта супердержава пыталась фальсифицировать крупнейшую в истории атомных электростанций катастрофу с не поддающимися пока оценке разрушительными последствиями. Уверяю, что никаких последствий от этих статей не будет, что не повлияют ни они, ни эта катастрофа на отношение Запада к СССР. Логично подходя к делу, следовало бы считать, что государство, столь всесторонне и столь безусловно лживое, которое решительно заявляет, что катастрофой уже овладело и ликвидировало последствия, и вместе с тем вводит информационную блокаду для западных журналистов, не может считаться достойным доверия в переговорах по разоружению. В действительности всё, что обещал и говорил Горбачёв, оказывается украшенной голубями декорацией, пустой видимостью, но для Запада нет альтернативы. Уже готовят хлеб, мясо, консервы, а также другие дары, которые будут продавать Советам, главным образом, в кредит, как продолжение того шнура, на котором капитализм, по словам Ленина, будет повешен. Готовность угодить вовсе не удивительна.

Удивительным представляется нечто иное. Стечение обстоятельств позволило нам присмотреться к Советскому Союзу в ходе крупномасштабной атомной катастрофы, которая стала словно упрощённой моделью падения атомной бомбы. Упрощённой потому, что крупнейшая из возможных авария даже самого большого атомного реактора не может привести к атомному взрыву, как в случае с бомбой. Чтобы наступил взрыв, поднимающий температуру до миллиона градусов и образующий солнцеподобный огненный шар, тепловое излучение которого, взрывная волна, а также радиоактивность превращают все предметы и тела в газ, предкритические сегменты уранового или плутониевого заряда должны быть доведены до сверхкритической массы. В реакторе подобное никогда не произойдёт. Температура не превысит нескольких тысяч градусов, и поэтому разрушительные эффекты значительно слабее и производят меньшее впечатление, чем при ядерном взрыве. Зато долговременное образование убийственных радиоактивных изотопов и гамма-лучей может продолжаться и будет продолжаться очень долго – значительно дольше, чем в случае воздушного взрыва атомной бомбы.

Советский Союз, как мог, извращал катастрофу перед миром и молчал о причинах, размерах и последствиях перед собственным населением. За пеленой этой лжи и этого умалчивания следовало, однако, надеяться как на чёткую, хорошо организованную, так и быструю деятельность, направленную на погашение пожара, воспрепятствование дальнейшему выделению масс радиоактивного материала, и – что не менее, пожалуй, важно – на терапевтическое и профилактическое спасение окрестного населения. Принятие таких шагов казалось вещью очевидной для всего мира, который считает СССР супердержавой, прежде всего, военной, способной и готовой проводить атомную войну. Такая война должна быть одновременно наступательной и оборонительной: тот, кто её проводит, должен быть подготовлен не только к нанесению, но и к принятию атомных ударов. Известно, что СССР обладает большим наступательным потенциалом в виде управляемых ракет, установленных в укреплённых подземных бункерах и под палубами подводных лодок. Зато реакция на Чернобыльскую катастрофу демонстрирует, что СССР вообще не подготовлен к ПРИНЯТИЮ атомных ударов. Если б это было не так, он имел бы в распоряжении значительные и должным образом размещённые на своей территории запасы средств противодействия лучевому поражению, хорошо эшелонированные группы антирадиационных, разведывательных, эвакуационных, фармакологических, санитарных и медицинских служб. Между тем, сразу же после катастрофы, Советы обратились к Западу с просьбой предоставить не только экспертов, но и лекарства! Само перечисление всех средств, необходимых при стратегическом планировании возможности военных атомных действий – что якобы является советской специализацией – заняло бы пару толстых томов. Но оказалось, что «а король-то голый». За эвакуацию населения в тридцатикилометровом радиусе вокруг точки «зеро» взялась сначала не армия со своим специальным транспортом, а обычные грузовики и автобусы из Киева. Через неделю же, когда не только в странах Запада, но даже в Польше были введены многочисленные меры предосторожности и профилактики (например, запрет выпаса скота на открытой территории, ибо в таком случае главным образом в организмах коров концентрируется радиоактивный йод и попадает в увеличенном количестве в молоко; рекомендация употребления препаратов радиоактивного йода детям и беременным женщинам и т.п.) в Советах власти ни о чем население вообще не предостерегли, никаких мер предосторожностей не опубликовали. С политической точки зрения это может и понятно, поскольку к светлому будущему эта система всегда шла по трупам. С точки зрения практической и по сути – это, однако, преступная глупость, поскольку последствия лучевого поражения будут давать о себе знать через многие годы, а дозы облучения, полученные за непродолжительное время после катастрофы, должны быть весьма значительны, особенно для людей, пребывающих на открытом пространстве, и во время дождя. Следовательно, надо было надеяться на ввод в действие такой радиационно-метеорологической службы, какую для себя быстро сымпровизировал Запад, но в Советах не было её ни следа.

Даже о существовании военных подразделений, специализированных в области атомной обороны, советская пропаганда напомнила только на пятый или шестой день после катастрофы.

То, что ни гражданские власти, ни военные не были подготовлены к смертельно опасному заражению значительной территории собственной земли собственными атомами, не подлежит сомнению. Поэтому возникает вопрос, что прикрывало сочетание фактического бездействия и пропагандистского лепета: оборонительную пустоту или, скорее, особую структуру советской системы?

То, что можно было наблюдать, можно объяснять двояко. Например, так, что военная атомная сила Советов развита, прежде всего, как оружие чисто наступательное и не столько служит применению в войне, сколько представляет инструмент политики устрашения, шантажа, «финляндизации», представляет массу, применяемую для различных натисков, торгов, для психического поражения общественного мнения Запада, одним словом – для блефа, который размягчает атлантический альянс, вбивает клин между Западной Европой и Америкой и, наконец, приносит Советам плоды победы без войны. Тогда отсутствие средств обороны, по качеству и количеству пропорциональных средствам нападения, можно отлично понять. Однако такую возможность никогда не учитывал ни один «кремленолог». Наоборот, многие годы они подчеркивали, что, создавая огромные противоатомные убежища, планы децентрализации промышленности, бронированные противоатомные хранилища, заполненные зерном (главным образом, разумеется, американским) на случай войны – Советы уже сейчас способны защитить своё население от атомных ударов намного более успешно, чем могут это сделать Западная Европа (за исключением Швейцарии) и Соединенные Штаты. Отсутствие оборонительных средств может, однако, иметь альтернативу в некоторой степени функциональную, обусловленную особой социально-системной структурой СССР. Корнелиус Касториадис определил эту систему (в книге «Перед лицом войны») как чрезвычайно «твердую» и «хрупкую». Добавим, она также необычно «жесткая». Более или менее может успешно действовать и реагировать только на такие события, которые предварительно взяла в расчет и тем самым предвидела. Зато когда происходит что-то, чего не предвидит жесткая структура запрограммированных сверху начинаний, эта громада ведет себя как внезапно поражённый, наполовину парализованный слепец. Незамедлительная локальная защита, незамедлительная спасательная инициатива местных властей, импровизация и самостоятельность в деле спасения в качестве самообороны – всё это исключено в системе, которая боится всяческой спонтанности и самостоятельности как чёрт святой воды. Не для того, чтобы оболгать граждан СССР, а для того, чтобы наглядно показать положение, в котором они живут, надо сказать, что свыше шестидесяти лет Гулага, КГБ, чисток, убийств и остальной «идеологической работы» привели коллективную ментальность этого общества к деградации.

Западных корреспондентов, которые пытались у московского Киевского вокзала брать краткие интервью у людей, после катастрофы направлявшихся на Украину, поражали нежелание отвечать на вопрос об угрозе, простое пожатие плеч или пренебрежительная немногословность ответов, что, мол, если в газетах ничего об этом нет, то и не о чем говорить. Я объясняю себе эту сдержанность только частично страхом, привитым с детства каждому, кто может столкнуться с иностранцами и тем более быть снятым на пленку и расспрошенным, то есть стать выразителем общественного мнения «наиболее прогрессивного строя». Страх страхом, но средний гражданин СССР чисто инстинктивно считает, что должен знать столько, сколько «положено», сколько ему власти позволили знать.

Такое состояние умов не есть – по крайней мере, не должно быть – серьёзным недостатком в войне традиционной, то есть в войне с фронтами и тылом, не должно быть даже недостатком в войне авиационной с её бомбардировками глубоких тылов. Зато война в своей ужасной сути полностью невидимая, как смерть, которую приносит весенний ветер, запах цветов, куличи из песка, какими играют дети в песочнице – такая война ДОЛЖНА быть доведена до сознания общества, ибо в противном случае оно окажется брошено собственной властью, абсолютно беззащитное, отданное на предательское поражение и медленное умирание без знания, откуда и как приходит гибель. Сделает ли команда Горбачёва надлежащие выводы из урока катастрофы под Киевом? Сомневаюсь, ибо умалчивания, обман, радостные пляски масс и скрытие гор трупов – это неотделимая часть советской жизни.

Кроме выше сказанного, хаотическую беспомощность первых дней после катастрофы можно объяснять факторами, которые мы назвали структурными. Не будем говорить о всеобщем незнании: армия, как в её наступательной, так и оборонительной части не интегрирована в гражданское общество, а является тщательно изолированным паразитом, для которого гражданское население является кормильцем. Такая армия подчиняется только центральному руководству, и поэтому пострадавшее население не может надеяться на помощь от её местных представителей. На это должна поступить команда из Москвы. Однако и этот аспект централизации советского военного потенциала кроет в себе непредвиденные угрозы в случае нетрадиционно проводимой войны. Вся надежда Москвы заключается в том, что ни о какой войне не может быть даже и речи, поскольку политики Запада, в соответствии с позицией своих обществ, умирают от страха от самой мысли о конфронтации с советским колоссом. Урок катастрофы даст материал для размышления только скромному меньшинству интеллектуалов или политологов, которые ещё не капитулировали перед Советами. В это же время вслед за катастрофой будет долго тянуться шлейф все новых и всегда трудных для проверки сообщений из сильно пострадавшей, невинной Украины.

III. Похоронный звон

Что касается моего личного мнения, утверждаю: между наступательным и оборонительным атомным потенциалом Советов существует гигантская диспропорция. Тем самым можно считать, что СССР очень легко может быть побеждён в атомной войне, начатой стратегией первого удара. Эти ужасные слова можно произносить спокойно, поскольку если вообще существует возможность абсолютно невозможная, то это атомная атака США, направленная против СССР. В военные и кровавые намерения Рональда Рейгана верят исключительно любящие мир и его советские форпосты интеллектуалы, журналисты, политики, которые охотно называют президента Америки прозвищем «Рэмбо» – по недавнему довольно садистскому и очень глупому фильму «made in USA» –а также ковбоем и т.п. Занятием, которое поглощает много времени и усилий западных комментаторов, карикатуристов и тех же политиков – это взаимное «устрашение», которое достигло уже такого напряжения, что когда Рейган пригрозил военной операцией Сирии и Ирану в ответ на террористические акты, подготовленные на их территориях, тотчас на Западе на него посыпался град осуждений, и его государственный секретарь вынужден был объяснять, что президент говорил об этом совершенно абстрактно, вовсе не имея намерения исполнять угрозы.

До сих пор главным противником Рейгана был его конгресс вместе с европейскими союзниками, зато СССР никаких противников, готовых к действию (кроме просьб и выдачи кредитов), не имел. Сейчас же оказалось, что СССР имеет противника в самом себе, то есть в создающем самоугрозу строительстве не обеспеченных в должной мере средствами безопасности атомных станций (не последней задачей которых является производство плутония для бомб). А какие изменения внутренней или даже внешней политики последуют (и последуют ли) за выявлением этого неожиданного противника, который может сеять смерть – увидим.

© Stanisław Lem. Lekcja katastrofy, 1986.

Комментарии

]]> astralf Sun, 28 Apr 2013 13:09:35 +0400 Трагедия Березовского http://astralf.nnov.org/zapiski-srednego-zvena/tragediya_berezovskogo.html Тоже самое, возможно, случилось и с Березовским, когда в конце 90-х он решил, что "народ созрел" за 14 лет перестройки и демократии, и может сам себе выбрать адекватного президента из своих. Ага, щаз.
Вряд ли Березовского убили коллеги Путина. Я верю, что речь идет о самоубийстве. Но очень похоже, что к этому поступку Бориса Абрамовича - через третьи, пятые, десятые руки - подтолкнул его протеже, двойник, если хотите, которого Борис сам себе и выдумал. Смертельная ошибка.
Не верьте в "молодую шпану", она "сотрет вас с лица земли". Не верьте в тех, над кем вы чувствуете интеллектуальное превосходство. Эта пропасть непреодолима.

Комментарии

]]> astralf Mon, 25 Mar 2013 01:15:34 +0400 Как работает госдума http://astralf.nnov.org/zapiski-srednego-zvena/kak_rabotaet_gosduma.html
А у них, если всё-таки верить тексту, никаких вариантов уже нет. Финиш. Потому что ставки другие. Не на жизнь, а на жизни. Отсюда и круговая порука. Вывод какой напрашивается, сами понимаете. Я писать не буду, а то ещё обвинят меня в призыве к свержению строя. Но все и так понимают, о чем идет речь. Энжойте.

Илья ПОНОМАРЕВ, депутат Госдумы, фракция «Справедливая Россия»
Первые месяцы после Болотной площади среди депутатов Госдумы было реальное смятение. Люди ожидали, что что-то такое может произойти прямо сейчас: если даже не сразу режим падет, то что-то другое точно случится. Потом начался период релакса и реванша: «слабака Медведева убрали, Путин возвращается, теперь все будет по-старому». Было такое мрачное удовлетворение, что не поддались панике, на правильную лошадь поставили.
Два месяца после президентских выборов был отходняк, но после 6 мая завеяло уже насильственной революцией. Ощущение было, что это будет кровавый сценарий. В Думе началась истеричная реакция. Пустая Москва в день инаугурации на всех впечатление произвела гнетущее — начальство само боится, значит… Но с дела Гудкова (справедливоросса Геннадия Гудкова, осенью он был лишен мандата депутата Госдумы. — Ред.) началась истерика другого рода. Страх этой кровавой революции ушел, ощущения, что «нас сейчас на штыках вынесут», больше не было. Зато пришло опасение за свое личное благополучие. Люди стали думать, что руководство заметалось, делает ошибки.
Вот пример. Один из депутатов-единороссов — фигурант списка «Золотых кренделей», но мужик по-человечески неплохой, бывший офицер. Последние несколько лет он возглавлял местное отделение «Единой России» в одном из регионов и был председателем совета директоров одной из компаний. Попал в список наших «Золотых кренделей», что называется, как кур в ощип: вовремя не выписался из своего совета директоров. Попал конкретно — по закону это стопроцентное лишение мандата. Я к нему подошел на днях и сказал: «У меня очередная порция материалов по тебе, будет публикация. Сделать уже ничего нельзя, просто захотел тебя по-человечески предупредить. Может быть, ты хоть к этому подготовишься». Он мне говорит: «Ну, публикуй, что ж тут делать. Я знаю, как на это ответить, потому что моей вины в этом нету, ты же знаешь, так получилось. Ты ж понимаешь, я же первый созыв депутат, я в этом еще ничего не понимаю, вы тут, типа, опытные, а я вот попал».
© J. Astra Brinkmann

И дальше он пошел жаловаться на жизнь: «Я вообще не понимаю, зачем я это сделал, зачем пошел в эти депутаты. Мне приказали за два месяца до выборов, сказали, мол, пойдешь в Думу. Я сказал: "Надо — значит, надо". Ну, я был в своем городе, в бюджетном комитете, выбивал деньги из Москвы, занимался полезной работой, меня все уважали, мной сын гордился. А сейчас — сына в школе избили, сказали, что он сын жулика и вора. Я не могу приехать в свой город, меня даже жена начинает пилить: "Куда ты полез, да зачем ты в этой партии, да зачем ты в этой Думе, да нашу семью перестали уважать"».
Я ему говорю: «Ты ж понимаешь, что все это не игрушки, ты же голосуешь за эти законы, твоя подпись под этим всем стоит». — «Ну что ты мне говоришь, я все понимаю, но это же работа такая». И таких людей в смятенных чувствах в Думе целый ряд.
Другой пример. Один из самых старых депутатов Государственной думы. Единоросс, считающий себя либералом. У меня с ним нормальные отношения, сотрудничали по нескольким важным для инноваторов законам. Надо сказать, что он терпеть не может Гудковых, а Гудкова-старшего вообще считает лицемером, потому что он, по мнению этого единоросса, реально занимался бизнесом. Но ко мне он хорошо относится, периодически подходит во время всяких заседаний и что-нибудь рассказывает.
И вот в Думе проходил закон о запрете иностранных счетов для чиновников. Когда мы всю эту тему затеяли с Железняком (единоросс Сергей Железняк, один из инициаторов запрета на зарубежные счета для чиновников. — Ред.), у меня еще тогда был разговор с этим единороссом, и он мне сказал, что если пройдет наш с Железняком вариант (уголовная ответственность за подачу недостоверной декларации), то это нормально, разумно. А если пройдет жесткий вариант Лысакова (запрет на владение любыми зарубежными активами, включая недвижимость. — Ред.), то, говорит мне этот депутат, «все, я слагаю мандат и ухожу из Думы». Он сказал примерно следующее: «Я не буду бегать от налоговой. Это все означает, что законную деятельность вести будет больше нельзя. Я это сказал всем: я это сказал Володину, я это сказал Медведеву, это все знают. Если проходит этот закон, я слагаю мандат и уезжаю из страны, потому что это вообще полный финиш». Я, кстати, думаю, он даже не шутил.
В пятницу, когда проходил первое чтение президентский вариант закона, он подошел и говорит: «Все это, конечно, кошмар и ужас». Я отвечаю: «Так это же ваши проводят». На что он мне сказал, что это свой мандат отрабатывает Яровая, которой вообще все равно, потому что она невменяемая и должна отработать мандат, переданный ей Медведевым (Ирине Яровой не хватило голосов для прохождения в Думу, и ей был передан освободившийся мандат Дмитрия Медведева. — Ред.). И еще он сказал, что попытается максимально изменить этот закон и другие подобные инициативы, внося поправки в последний день, когда это еще возможно, «чтобы ни одна сволочь не смогла помешать мне, апеллируя к партийной дисциплине». При этом в первом чтении он за законы проголосовал, то есть с концепцией согласился. Он объяснил: «Теперь все законы будут так, потому что в аппарате правительства все сошли с ума, с ними нормально работать нельзя, они все более и более наглые законы присылают, а если мы их отклоним в первом чтении — чего они, собственно, заслуживают, — то они пришлют их в еще более плохом варианте и еще заставят под ними подписаться всей фракцией как авторам. Как это было с "законом Димы Яковлева"».
Третий пример, тоже очень характерный. Позиция еще одного известного депутата, через комитет которого большинство этих говнозаконов проходило. Этот депутат висит у них на крючке: взял кредит какой-то большой на землю, а когда начался кризис, попал на маржин-колл. Так ему этот кредит списали, скажем так, но чуть-чуть не до конца, чтоб он был послушным. Вот он и послушный, проводит все эти законы. Он их проводит со слезами на глазах. Он очень грамотный юрист, у него личные взгляды абсолютно разумные. Я ему говорю: «Ну неужели вы не понимаете, что вы делаете?» А он мне отвечает: «Ну, вот время такое, делаем что можем, меняем в рамках возможного. Одна линия, одна тенденция должна быть».
Есть общее непонимание того, куда движется ситуация. Знать бы прикуп и как все будет через год-два… Мы постоянно общаемся между собой, и никто не знает, что будет происходить. Кто-то делает ставку на то, что власть будет неизменной, кто-то предполагает, что будут новые выборы. Если новые выборы, то все тогда должны думать, как, собственно, им переизбираться.
Что хотят от тебя наверху — совершенно непонятно.
Хотя ощущения, что вот, мол, депутатом больше не почетно быть, все-таки нет. Дискредитация произошла в достаточно узкой среде. Да, народ людей из власти всегда не любит, а депутат еще и не совсем понятно, чем занимается. Сколько Дума существует в Российской Федерации — всегда ее рейтинг доверия был самым низким среди всех властных институтов. Но статус депутата все равно довольно значительный, народ относится к нему как к большому начальнику — с пиететом и с уважением, хоть и без любви. Многие от этого не могут отказаться. Это такое наркотическое чувство. Но боятся, что сейчас Путин осознанно вешает всех собак на Госдуму, чтобы потом ее распустить, а самому сухим из воды выйти.
Еще многих депутатов оскорбляет то, что с ними больше не советуются, не спрашивают мнения представители исполнительной власти. Многие считают ошибочными те или иные решения, многие считают, что все это осознанно делается так, чтобы унизить парламентариев, чтобы продемонстрировать, что вы никто и звать вас никак. Полагаю, что многие так думают. Я даже предположил бы, что думает так большинство, но мало кто говорит про это вслух. И оппозиции тут даже проще — иллюзий меньше.

Сотрудник одного из федеральных ведомств (пожелал остаться неназванным)
Любопытный факт: многие госслужащие тоже хотят свалить, просто официально. К примеру, пытаются попасть в российское представительство за рубежом.
Одной моей знакомой настолько все равно, куда ехать, что она продала свой бизнес в России, забила на свою семью и собирается ехать в Африку, лишь бы не оставаться в России. В будни она чиновник, на выходных ходит на митинги, пишет комментарии на «Эхе Москвы», поддерживает инициативы «Новой газеты» и репостит оппозиционные шуточки в Facebook. И главный ее ночной кошмар — что начальник положит перед ней распечатанную ленту из Facebook и скажет: «Не видать тебе Африки».
В чиновничьих кругах никто ни за что не хочет отвечать. Не хочет принимать на себя ответственность. Чиновники очень боятся СМИ, огласки. Все перестраховываются. Не дай бог привлечь лишнее внимание — причем не только СМИ, но и начальства. Из-за того, что руководители среднего звена боятся задать уточняющие вопросы, подчиненные выполняют никому не нужную, бессмысленную работу.
© synnasverden.com

Впрочем, иногда работа специально делается только для того, чтобы «хоть как-то доказать, что мы что-то делаем». Форма без содержания.
Вот, например, такая зарисовка. Диалог между двумя госслужащими.
— Откуда у вас такие данные?
— С официального сайта ведомства.
— Но вы же понимаете, что они не соответствуют действительности?
— Мне платят не за то, чтобы я тут что-то понимал.
Антикоррупционных угроз никто не боится. Например, недавно одного руководителя среднего звена в госкомпании обвинили в коррупции и уволили по личному указу президента. Через какое-то время наблюдаю его среди чиновников одного из ведомств, он спокойненько теперь там работает. Видимо, антикоррупционная чистка была проделана для вида.
Однажды в одной госкомпании должно было состояться важное совещание на тему антикоррупционных рисков. Собрались все члены правления. Сидят. Ждут, пока самый главный заговорит. Самый главный грозно поглядывает по сторонам, поправляет микрофон, только открывает рот, чтобы произнести речь, как раздается непонятный, противный звук и повторяется. Все понимают, что это пищит какое-то устройство. Все в замешательстве. Вызывают инженеров, администраторов здания. Инженеры проверили все компьютеры, микрофоны. Администраторы проверили сигнализацию, пожарную тревогу, кондиционеры. Каждый проверил свою зону ответственности. Никто так и не смог выяснить, что пищит. Пришлось совещание отменить. Позже выяснилось, что это просто звонил будильник у самого главного. Часы с будильником на столе стояли. Его секретарь сразу поняла, в чем дело, но боялась проявить инициативу, ведь она наказуема. Так что борьбе с коррупцией может помешать даже будильник.
Мы в своих ведомствах сидим и пишем какие-то методические рекомендации для регионов. Зачем? Я ведь знаю, как там живут. Мое детство прошло в маленькой деревеньке на севере страны. Двадцать лет назад там были люди, потому что работал колхоз, работал завод в соседнем городке. Сейчас в деревне осталось четыре бабки и семья хромой алкоголички, которая отбирала у своей дочери деньги на ребенка. В итоге ребенок умер от голода и холода. У них в доме нет пола. Какие рекомендации? Там все воспринимается как приказ царя. По приказу были собраны люди на митинг на Поклонной горе: всех сотрудников одного из заводов в области взяли и привезли в Москву. Все только обрадовались — работать не надо. Еще и бутылку водки дали каждому.
Есть такой анекдот. Загнивающая русская ферма. Собрались животные на скотном дворе и обсуждают свою судьбу. Коровы говорят: «Уходить отсюда надо, пока целы. Крыша у коровника худая, дождем так и заливает». Лошади: «Корма нормального нет, солома вся гнилая. Невозможно так дальше жить, сматываться нужно». Остальные животные: «Да, да, уходим, сколько можно терпеть?!»
Собрались и пошли. А пес Шарик сидит на месте. У него все спрашивают: «Ты чего сидишь? Пошли с нами». Шарик: «Да нет, у меня тут перспектива есть!» Животные: «Какая перспектива?! С голоду здесь сдохнешь. Или заболеешь и помрешь…» Шарик: «Я тут слышал, как хозяйка хозяину говорила: "…Если так дела и дальше пойдут, то всю зиму у Шарика хер сосать будем"».
Очень любят у нас в ведомстве этот анекдот.

Семен БУРД, бывший советник управления Федеральной антимонопольной службы, покинул госслужбу два месяца назад
Моих знакомых по Федеральной антимонопольной службе объявленная борьба с коррупцией в меньшей степени коснулась, потому что коррупция серьезная, масштабная все-таки не была замечена в ФАС. Федеральная антимонопольная служба стояла чуть-чуть в стороне от этих процессов, там довольно много честных людей, которые работали за идею. При этом тенденции были там не очень хорошие.
Это было, например, связано с законопроектами, которые рассматривались. Потому что Федеральная антимонопольная служба участвует в законотворческом процессе очень серьезно. И если раньше чиновники не боялись открыто высказываться против каких-то вещей, которые противоречат Конституции, Гражданскому кодексу, то уже после прихода Путина к власти, где-то летом, ближе к осени, наметилась тенденция, что люди стали опасаться высказывать свое мнение. Стали больше соглашаться с тем, что, например, прислано из правительства. И если там что-то не так и надо возражать, то уже не так активно возражали. Появились какие-то опасения. Ближе к концу года я ушел.
Это демонстрация силы, и смысл ее в психологическом терроре. Мы вас не будем сажать, но вы будете бояться выйти из дома.
Вообще боится, конечно, тот, кто занимается коррупцией. В ФАС был контроль за экономической концентрацией, и я видел, как бизнес-структуры обладают огромными активами в офшорных зонах. При этом производство товаров и услуг находится в России и не может быть успешным без покровительства со стороны чиновников. Предполагаю, что вот эти чиновники боятся очень. Те, кто не в ладах с законом, имеют, видимо, какие-то счета за рубежом, какую-то собственность. Вот у них страх, конечно, сильный.
Сейчас в Питере работаю с чиновниками из ЖКХ. И у них тоже страх, огромный. Вообще перед всем, что происходит. Они боятся отвечать на всякие запросы от граждан, от депутатов. Боятся любой просьбы предоставить информацию, расчеты, на основании которых они утверждают норматив на коммунальные услуги. У них начинается паника просто. Они готовы что угодно делать, но только не официально отвечать.
Они плохо работают, они это понимают. Если говорить конкретно по Питеру, они работают плохо, они при принятии региональных законов, например, нарушили федеральные. Ну, может, им конкретно на мои запросы страшно отвечать, потому что когда я пишу, я знаю, что делаю, ссылаюсь на судебную практику, на федеральное законодательство.
Еще чувствуется снижение профессионализма в органах власти. Причем это везде: это касается Министерства регионального развития, всего, что было с Говоруном (экс-глава ведомства ушел в отставку после критики со стороны Путина. — Ред.), Госстроем. Даже из сферы ЖКХ ушло очень много людей, которые этим раньше занимались, буквально еще год назад, полгода назад.
Профессионалы покидают постепенно госслужбу, очень тяжело стало держаться на ней. Это из-за той самой вертикали власти. Очень сложно подчиняться мнению вышестоящего. Как тот же Говорун, который обиделся на мнение Путина, и это идет все вниз: выговоры объявляются, люди лишаются премий. А ведь никто не знает, что у них зарплата небольшая. У меня в ФАС должность была — советник управления, это высокая должность, а я получал 22 тысячи рублей в месяц. С учетом всех премий на год выходило примерно 42 тысячи, ну не больше 50 с налогами. Начальник управления, дай бог, имеет миллион рублей в год. Ну это смешно.
Еще за такие деньги получать постоянно по голове, выговоры, взыскания какие-то — это совершенно неприятно.
Плюс контроль за деятельностью госструктур и чиновников усиливается. Отделы защиты информации и подобные им структуры активизировались во всех министерствах, ведомствах. Нарушать закон или еще что-то левое делать стало страшно.
А главное, нету единой государственной политики, совершенно не понимаешь, какой вектор. Что хотят от тебя наверху — совершенно непонятно. Сегодня они решили так, завтра они провели совещание и все это переиграли. Огромная проблема, что нет никакой стратегии развития, а поручения требуют выполнять срочно: вот вечером какой-то министр распорядился, все должны дать отзыв. Ты не спишь, не ешь, не идешь домой, ты должен хоть до 12 ночи написать, а когда ты написал, то к утру все уже по-другому.
И никто не может сказать, что же они хотят видеть в итоге. Либо они хотят видеть государственное регулирование еще более сильное. Либо они все-таки хотят конкуренции какой-то и рыночные отношения внедрить. Либо они хотят бороться с коррупцией. Либо они хотят ее усилить. Какие-то разные кланы, какие-то разные там наверху непонятные силы все время тянут канат: то в одну сторону, то в другую.
Ну в общем вектор понятен: все плохо, и все мы в тупике. И этот тупик из госслужбы виден лучше.

Сотрудник сферы образования, молодой преподаватель (пожелал остаться неназванным)
До какого-то момента я читал новости, просто чтобы быть в курсе. Неприятно, конечно, но мы все с детства привыкли, что в России нет хороших новостей. То, что сейчас пошло — по поводу третьего срока, «Болотки», всей оппозиционной движухи и всего того, что они там в Думе принимают, — я в какой-то момент вообще перестал понимать: это реально вообще все происходит?! У тебя срабатывает защитный механизм. Ты начинаешь этот страх как-то нивелировать, думать, что это ни фига не 37-й год. И вот тебя по этим качелям мотает: от полного отчаяния до момента, когда ты просто отказываешься в это верить, если ты не можешь с этим страхом что-то сделать. Включается такой блаженный дебилизм: «Все это не здесь и не со мной, это вот в интернете, я открываю интернет, и вот там вся эта бездна».
При всей уродливости путинского стиля правления мне раньше все-таки казалось, что у нас как у Хаксли. У Оруэлла люди контролируются через страх и боль, а у Хаксли — через наслаждения и через сытость. Но на третьем сроке все реально поменялось, им стало явно не до развлечений. Государство полезло в личную жизнь граждан, хотя ни при Ельцине, ни при первом Путине этого не было.
Страх сейчас — это даже не ощущение. Это знание, что все на крючке. В России же невозможно жить, не нарушая законы, здесь их слишком много, они регламентируют почти каждую сферу жизни. Уже ограничивают доступ к информации, появились реальные сроки за мыслепреступления. Ладно бы сажали каких-нибудь нацистов, которые хотят пить кровь с утра до вечера, но сажают-то интеллигентов в очках: в 2013 году кто-то написал в блоге про церковь, и ему назначили принудительное лечение. Это где-то на Севере, в Карелии было. Потом человека вроде отмазали, но сам факт: чувака затаскали по дуркам, потому что он что-то написал про Путина и про попов. Это вообще уже. Закрывайте тогда сразу все философские факультеты, все религиоведческие факультеты.
© Paramount Pictures

При этом поверить в полноценные репрессии мешает виртуальный характер всего российского государства. Вот оно как бы есть, а вот его как бы и нету. Принимаются законы, которые никто не исполняет: вот, например, они принимают закон об НКО. Все в истерике, у всех глаза на лбу. Потом через полгода вялые новости идут: ну, а че-то вроде и нету правоприменения. Вроде бы приняли, а вроде бы и хрен бы с ним. С геями, мне кажется, будет то же самое. В этом случае, правда, возникает вопрос: на хрена принимать законы, которые вы же сами не собираетесь исполнять?
Тут тебя и посещает мысль — все это такая демонстрация силы, и смысл у нее исключительно вот в этом психологическом терроре. «Мы вас не будем сажать, но вы все у нас будете бояться выйти из дома». Здесь еще играет роль то, что почти ничего из происходящего ты не можешь как-то понять и объяснить логически, не видно общего направления, куда все это движется. А ведь самый сильный страх возникает, именно когда ты не способен зафиксировать какие-то вещи, которые творятся, не в состоянии их правильно оценить и для себя сделать какой-никакой вывод. Не то что у тебя из-за этого страха рушится картина мира, но он тебя очень дезориентирует.
Уже давно появилось незнакомое ощущение, что изменился сам быт и уклад. Я не узнаю этот город, мой город уже не мой. По каждой станции метро слоняются отряды полицейских, в шеренгу от края до края платформы. Повсюду надзиратели, но количество насильственных преступлений все равно только растет. Как будто вся страна под следствием, и мы все в разработке. Тебе некуда деться в постели с толпой. Бесконечное винтилово, попадалово и принималово стало будничной картиной. Наглухо закрыта одна из центральных площадей города с памятником поэту Маяковскому просто потому, что туда нельзя ходить. Никого не волнует абсурдность этой ситуации? Все мы, свободные, безвредные люди, как будто попали в мучительный кошмар параноика.
Это ощущение конкретно усилилось после того, как вся оппозиционная движуха проникла в мой ближний круг, в мой твиттер, мои соцсети. Раньше я открывал «Контактик» и видел там фотографии своих бывших однокурсниц с пляжика. Потом я стал открывать «Контактик» и стал видеть конкретные ужасы, которые происходят на расстоянии одного рукопожатия. То есть террор проник в мою частную жизнь. Ну, какие варианты есть в этой ситуации? Разорвать все контакты? Я об этом, кстати, думал, но есть люди, с которыми я не готов разорвать связи даже ради собственного психического здоровья.
На работе про все это ничего не говорят. Я там с политикой вообще всего один раз сталкивался. У меня был шок в прошлом году, когда я впервые столкнулся с тем, как у нас всю эту карусель обеспечивают. В перерыве между занятиями ко мне зашел наш начальник отдела — такой человек-глыба, суровый, здоровый, «советский учитель-3000». И он в совершенно несвойственном ему стиле стеснительно начинает говорить: «Зайдите ко мне после урока». Я практически сразу понял, о чем речь, еще когда он мне окольными путями начал объяснять, что нужно будет проголосовать по открепительному. Была очень неприятная, неловкая ситуация. Я вижу, что ему стыдно все это делать, все это говорить, но при этом видно, что для него это вещь привычная, что это не в первый раз происходит. Я незадолго до этого читал как раз в Твиттере про карусельщиков, и меня аж ярость брала. Но когда сам столкнулся, я даже растерялся. Ему стыдно, мне стыдно. Такое ощущение, что мы сидим в луже дерьма, этим дерьмом обмазываемся и еще извиняемся друг перед другом. Он еще пытался продвинуть мысль, типа «один за всех, и все за одного»: «Если ты не пойдешь, то проблемы будут у всех». Какая-то круговая порука. Я тогда отказался, и самое главное, что мне за это даже ничего не было. После этого я понял, что все это несчастное учительское сословие — настоящие заложники.
Сколько я здесь живу, я понимаю, что в России жизнь достаточно жуткая. Для меня никогда не было секретом, что в случае чего меня никто и никогда не защитит. Полиция, правоохранительные органы — это не у нас. Россия — это точно не та страна, где ты будешь кричать: «Police! На помощь! Police!» Однажды в Питере, ночью, зимой, мы поймали машину. Водитель выглядел довольно подозрительно, вел неаккуратно (представьте, какие в Питере зимой дороги). Затем остановил у места назначения, но из машины не выпустил и стал говорить неприятные вещи. Что он — сотрудник ФСБ. Как бы случайно открывшийся бардачок показал наличие у ночного таксиста пистолета. Сотрудник ФСБ каким-то отстраненным голосом стал пересказывать содержание романа «Человек, который смеется» и задавать довольно странные вопросы. Посидите как-нибудь с явно невменяемым товарищем в машине, глядя на его огнестрельное оружие. Запомнится.
Мы находимся в ситуации, когда мы несемся по адской русской дороге на заднем сиденье довольно ненадежных «Жигулей», как заложники, а за рулем сидит лихач-ворюга, его багажник набит краденым добром, он гонит так, что дымятся покрышки, перестраивается из ряда в ряд и выезжает на встречку. Такой пацанский стиль вождения, который кончается крестом на обочине. Вот я в этой братской могиле лежать не желаю, и приходится выпрыгивать из машины любой ценой и на полном ходу. Потому что любое государство — это машина, которой должен управлять высококвалифицированный, здоровый и спокойный пилот.
Короче, я решил ехать. В принципе, мне всегда хотелось пожить в других странах, но теперь у меня к этому немного другие причины. Страх стал эмоциональным стимулятором. Здесь ты абсолютно ни от чего не защищен. Самое лучшее, что ты можешь сделать, — это получить паспорт другого государства. Вот с ним можешь жить в России сколько хочешь.

Актер «Театра.doc», играет в спектакле «Час восемнадцать» (пожелал остаться неназванным)
Как правило, для самих актеров театр работает двумя способами. Первый — это выгородка. Многие воспринимают театр как выгородку, в том числе и политическую. Это как зона очень узких рамок, внутри которых — полная свобода, в том числе от пугающих, устрашающих вещей.
Другое дело — это люди, которые завязаны на политические спектакли. Возьму для примера «Час восемнадцать», в котором я сам занят (спектакль о деле Магнитского. — Ред.). Не могу сказать, что на гастролях или когда мы предоставлены надолго друг другу, мы много разговариваем о том, какое наше государство, «как уморили, гады, Магнитского». Нет. Но мы обсуждаем последние новости по делу и время от времени докидываем последние документы. Это часть нашей работы как работы с текстом в «Театре.doc». Нет никакого страха, есть ярость. Никто, конечно, никого не боится.
Время от времени на спектакле «Час восемнадцать» в связи с тем, что там упоминаются судья Криворучко, следователь Следственного комитета при МВД Сильченко, доктор Александра Гаусс из «Матросской тишины», появляются такие люди, которые могут быть юристами, а могут быть людьми, которые… Некоторые из них сидят и что-то записывают.
Мне рассказывали, что в свое время был такой спектакль «Трезвый пиар». «Театр.doc» основывался на вербатимных интервью, где говорилось про выборы в регионах, про то, что администрация президента хотела и так далее. И тут уже стали появляться люди, у которых звание было написано на лице. Говорят, что одного из них, когда он чуть ли не на репетицию пришел, спросили: «А вы кто?» На это он показал корочку и сказал, что он имеет право сюда ходить. Сказал, что никак не помешает и что просто хочет посмотреть. И он записывал, что происходит. Думаю, они следили, чтобы не сказали лишнего.
Нужно разделять страх и тревогу. Страх — это более конкретная вещь, а тревога безотчетна. Мне кажется, что неуверенность в людях должно поселить именно «Болотное дело». Понятно, что активистов они хотят попугать. Но мне кажется, что объектом воздействия являются те 20 тысяч человек, которые остались тогда на площади смотреть на все это. Потому что 20 тысяч — это уже социологически важная цифра. Им хотят показать: «Ты приходил? Ты оборзел? Смотри, что бывает с такими, как ты». Это как показательный расстрел одного из. Примерно такая же вещь по своей интенции, но не по силе.
У художественного руководителя была идея сделать спектакль о «Болотном деле». Но она была именно на уровне идеи. Мы ее обсуждаем, возвращаемся к ней. Нужно это проработать на уровне театра: причины, следствия, обстоятельства, мотивации героев… Это нужно садиться и делать. Но для этого нужны ракурс, персонаж, вещь. А в общественном сознании это пока вещь такая очень покатая: «с одной стороны», «но с другой стороны…», «людей вынудили», «но они били ментов по голове».
В «Театре.doc» есть такое направление, как «свидетельский театр», — в Европе это одно из самых развивающихся, самых цветущих направлений сейчас. Я не помню, возможно, мы делали такое по 6 мая. Были спектакли по 5 декабря, но они были на очень суровую нитку сделаны: глава «Митинг«, глава «Задержание», «Суд», «Изолятор», «Свобода». И людей, свидетелей, по этим пяти главам расставляли. Через две недели, а, нет, через 15 суток это было после митинга, мы как раз всех забрали из изолятора и привезли в театр.
Да, раньше пространство свободы, поле вариантов поведения было гораздо шире. Вот ты вышел пятого на площадь, и ты знал, что тебе грозит… ну, фигня какая-то.
А сейчас у меня ощущение не страха, а такого зажима, как когда сидишь в одной позе. Даже в мышцах есть такое напряжение. У меня ощущение, что ушла некоторая плавность моих движений, причем не только даже в физическом смысле. Я как будто сижу в напряжении всегда, и мне кажется, что общество тоже сидит в этом напряжении. У меня есть чувство, что люди стали перемещаться по политическому полю как по неблагополучному району. То есть за пивом мы все равно сходим, но надо поосторожнее идти через двор, потому что там сидят гопнички, как бы не привязались…

Алексей ГРАЖДАНКИН, заместитель директора Левада-центра
Чем больше неопределенности, тем больше страхов. А эта неопределенность может возникнуть при скептической оценке окружающей среды. Когда в обществе появляется некоторая неуверенность, неясность того, какое будущее ожидает те или иные социальные группы, — в этих социальных группах в силу неопределенности усиливаются страхи. Когда в обществе начинают закручивать гайки и ужесточаются наказания — в принципе, это, конечно, тоже потенциальные условия для возникновения страха.
Но надо понимать, что мы часто обращаем больше внимания на жизнь элитных слоев. Сегодняшний страх может касаться элит — властных кругов, околовластных структур и представителей условной оппозиции, то есть людей, которые недовольны сложившейся ситуацией. Но подавляющее большинство российского населения, 85% граждан, живет совершенно другой жизнью, вне тех проблем, которыми живут элиты. У них тоже есть свое беспокойство, страхи, но природа их совсем иная.
© tebyan.net

События, которые происходят в течение последних двух лет, свидетельствуют о том, что прежняя система путинской вертикальной власти сейчас переживает некоторые проблемы, а значит, возможны некоторые изменения правил игры. Об этом говорят и законы, которые требуют от чиновников избавляться от собственности зарубежной, и начавшаяся чистка элит.
Все эти люди (и политики, и те, чьи взгляды расходятся с официальными) высказываются прежде всего в медиасреде. Как это всегда бывает в замкнутых пространствах — страх может привести к панике, поскольку страх обладает аккумулирующим эффектом: если я сам опасаюсь чего-то и если мой ближний изнывает от того же беспокойства, то уровень моего собственного страха повышается. Поэтому медиасреда является средством для разносчика этих страхов.
Но никакого страхометра пока не изобрели. Можно, имея информацию о людях, выезжающих за рубеж, получить некие объективные данные об уровне беспокойства: люди беспокоятся, и это выводит их за пределы страны. Объективным показателем страха может быть объем средств, выведенных за рубеж. Показателем страха может быть некоторый уровень самоцензуры, который есть в обществе, но его тоже трудно измерить.
Можно найти какую-то систему социологических показателей и, регулярно тестируя респондентов, пытаться выявить накал этих страхов. Но поскольку мы в Левада-центре своими опросами охватываем как раз то население, которое мы тут вынесли за скобки, я думаю, что через эту основную массу увидеть уровень страха будет довольно сложно.

Мария БАРОНОВА, фигурантка уголовного дела о массовых беспорядках на Болотной площади, с лета прошлого года находится под подпиской о невыезде
Мне часто говорят: «Тебе, наверно, страшно попасть в тюрьму?» Но мне, честно, совсем не страшно попасть в тюрьму. Потому что фактически я занимаюсь самообманом. Я вообще стараюсь сделать так, как будто бы все не со мной.
В условиях существования в репрессивном режиме жизнь очень сильно меняется. Мне обидно за тех ребят, которые сидят, мне физически неприятно, что я не могу выехать из Москвы и не вижу линию горизонта. Здесь главное не винить никого, не завидовать тем, кто может выезжать за пределы Москвы, не беситься, когда тебя кто-то приглашает на международную конференцию. Не поддаваться призывам уехать и сбежать. Я лично понимаю, что я не смогу жить жизнью политического беженца. Политический беженец чем должен заниматься? Всю жизнь сидеть тихо. Он больше не может заниматься тем, чем он занимался, ему находят работу, и вот он сидит и работает библиотекарем. Но ты должен полностью изменить свою жизнь и начать ее заново, что, конечно же, мне совершенно неинтересно. Нужно просто лучше контролировать свою жизнь. Больше заниматься спортом, меньше пить алкоголя и не подвергать свою психику дополнительной опасности, потому что иначе можно просто свихнуться. Объективно слететь с катушек.
Атмосфера страха возникает постепенно. В какой-то момент ты просто сидишь в «Жан-Жаке» и, попивая «Шабли», читаешь про очередной обыск. И если еще полгода назад обыски были чем-то жутким, то теперь они стали чем-то обыденным: «Ну обыски. И чего? Прикольно». Однажды ты открываешь журнал The New Times и в нем находишь советы «Как вести себя при обыске», типа, «мы начинаем серию историй в нашем журнале о том, как себя вести со следственными органами при обыске». А ведь это журнал, который читает интеллигенция, какая-то часть синих воротничков и белых воротничков, офисных работников.
Ощущение страха возникает, когда ты откладываешь в сторону свой любимый айфончик, потому что думаешь, что тебя прослушивают. Ты не все говоришь, ты начинаешь говорить уклончиво. Люди, которые полгода назад предлагали тебе в нескольких местах должность исполнительного директора, очень аккуратно просят тебя: «Вот тебе маленькая работа переводчика на фриланс, только, пожалуйста, не говори, что ты была в нашем офисе». Причем это люди либеральные, которые очень хотят тебе помочь. Они все понимают, но они боятся, что завтра работу потеряют уже они. Людям не нужны никакие звонки, они сами пытаются сделать так, чтобы тебя и твоей фамилии рядом с ними не появлялось.
Хотя бывают и прямые угрозы. Летом мне угрожали органы опеки, что они отнимут ребенка. И вот это было очень страшно — то, что какие-то люди могут прийти к тебе и помешать благополучию твоей семьи. Был еще как-то звонок на кафедру (Баронова учится в магистратуре в Высшей школе экономики. — Ред.): «Я такой-то сержант, Мария Баронова задержана с наркотиками». А я в этот момент сижу на кафедре. И по телефону начинают вымогать деньги, чтобы меня отпустили без скандалов. Естественно, сотрудники университета раздражаются от таких звонков.
Вам нужны другие таблетки. Я вам не то прописала. Я-то решила, что вам все это кажется.
Где-то через десять дней после кампании по Крымску меня откровенно начали преследовать. Государство просто не переносит какие-либо попытки показать ему, что оно не в состоянии делать то, что должно. Кто-то явно не хотел, чтобы я жила в своей квартире: постоянно выбивало лампочки, какие-то люди за мной ходили. Пришлось съехать на новое место. Удалось найти квартиру в центре, как я хотела: абсолютно белые стены, никакой мебели, хотя это крайне редкий вариант для центра города, и еще за нормальные деньги. Как выяснилось впоследствии, квартира пользуется дурной славой: несколько лет назад здесь кого-то убили, мне соседи рассказывали, причем у всех подробности совершенно разные. Собственно, поэтому такой свежий ремонт. Хозяева очень долго не могли найти жильцов для этой квартиры, а потом я сюда въехала. Меня вообще все устраивает. И потом, в других квартирах от меня хозяева сами отказывались.
Пугает, что вместо реальной жизни и каких-то нормальных вещей вроде работы мы все заменили обсуждениями обысков, того, как себя вести с любыми «погонниками», будь то оперативники МВД или оперативники ФСБ. Мы стали общаться с большим количеством людей, с которыми мы вообще не должны общаться. Мой следователь до «Болотного дела» вел в своей Тверской области в основном 105-ю статью: сплошные висяки у него были, старые нераскрытые убийства, разложившиеся трупы. Вот когда ты с этими людьми сталкиваешься, ты реально начинаешь думать, что страна идет куда-то не туда. Нет причин, по которым мы с этими людьми должны были бы оказаться за одним столом: они же должны заниматься уголовниками, реальными уголовниками. Причем нет никакой надежды, что этим следователям захочется потом снова заниматься убийствами. Вести «Болотное дело», сидя в главном здании Следственного комитета, гораздо приятнее, чем заниматься маньяками. Так что надеяться, что они сами что-то поймут, совершенно бессмысленно.
Чего я реально боюсь — это того, что моя жизнь окажется бесполезной, вот это будет очень обидно. В какой-то момент ты понимаешь, что больше не можешь заниматься никакими интересными, привычными делами. Ничем вообще. И ты начинаешь впадать в депрессию.
Суицидальные настроения действительно периодически появляются. Никогда раньше их не было, а теперь они появляются, потому что ты понимаешь, что очень надолго застрял в какой-то абсолютно безнадежной и бесполезной ситуации. Смерть Долматова для меня была очень шокирующей, очень. Еще ведь была статья Кашина про то, что Долматов правильно сделал, что уехал, а тут… Полное ощущение, что в любом месте ты столкнешься с государственной машиной, которая абсолютно бессмысленна и тупа.
Психологами меня не наебешь. Первый же психолог меня отправил к психиатру. В отличие от психологов они выписывают таблетки, которые помогают как-то организовать день и вообще держать ситуацию под контролем.
Когда я пришла к психиатру и рассказала ему, что у меня в жизни происходит, психиатр подумал, что я вру. Я рассказала ему, что за мной следят, что меня выселили из квартиры, что надписи на дверях появляются, звонки ночью, угрожают жизни, убить угрожают, угрожают отнять ребенка. Когда каждый день сталкиваешься с такими ситуациями, хочется снять комедию абсурда. Рассказала про «эшников», эфэсбэшников, про СК, про Путина, и вот, говорю, еще бойфренд бросил меня, так он был задерган ситуацией общей, и я много плачу теперь. «Хотите ли вы покончить с собой?» — «Нет, не хочу я покончить с собой, но достаточно сложно стало следить за жизнью». Я говорю: главная проблема в том, что меня бросил бойфренд, и мне бы таблеточек, чтобы не хотелось ему позвонить. Психиатр решила, что у меня мания преследования, паранойя. А потом она просто погуглила и на следующем приеме уже сказала: «Вам нужны другие таблетки. Я вам не то прописала. Я-то решила, что вам все это кажется».

Комментарии

]]> astralf Fri, 22 Mar 2013 23:31:24 +0400 Поставить памятник http://astralf.nnov.org/zapiski-srednego-zvena/postavit_pamyatnik.html Комментарии

]]> astralf Sat, 09 Mar 2013 03:50:56 +0400 Cкажи мне, что ты слушаешь... http://astralf.nnov.org/zapiski-srednego-zvena/ckazhi_mne__chto_ty_sluschaesch___.html
Мероприятие под названием "Крутое пике звезд шансона над сибирской тайгой" состоится при поддержке новосибирского регионального отделения партии "Единая Россия", сообщается на официальном сайте организации.

"Музыкальный жанр шансон воспитывает в своих слушателях чувство гражданственности, понимание и почитание таких понятий, как "родина", "честь", "мать", "друг", - подчеркнули в партии. Мэрия Новосибирска и правительство области одобрили проведение мероприятия.

В концертной программе примут участие 13 знаменитых шансонье, в том числе Виктор Петлюра, Ильдар Южный, Геннадий Жаров, Виталий Волк, Александр Юрпалов, Александр Звинцов, группа "Бутырка".

http://news.qip.ru/society/210214-v_novosibirske_jubilejj_apokryshkina_er_otmetit_festivalem_shansona?from=qip&utm_source=mainqip&utm_medium=cpc&utm_content=news_6&utm_campaign=mainnews_newsqip

Сразу оговоримся, что слово "шансон" в России понимают несколько иначе, чем во Франции. Это, вроде бы, все знают. То, что у нас теперь называется "шансоном", к творчеству, например, Вертинского, имеет слабое отношение.
Что касается аргументации носибирского регионального отделения "Партии жуликов и воров", то всё логично и закономерно: наша безкрайняя Родина - от Владимирского централа до Магадана - краше всего представлена для них в песнях отечественных "шансонье"…

Спалились.

Комментарии

]]> astralf Wed, 23 Jan 2013 12:45:34 +0400 Фигурант "болотного дела" покончил с собой. http://astralf.nnov.org/zapiski-srednego-zvena/figurant__bolotnogo_dela__pokonchil_s_soboy_.html
По словам Солопова, после отказа в предоставлении убежища в Нидердандах Долматов впал в глубокую депрессию. До побега из России он был ведущим конструктором в ОАО "Корпорация "Тактическое ракетное вооружение"" (разработчик многоцелевых ракет) и имел доступ к гостайне третьего уровня (один из самых низких). Как оказалось, власти Нидерландов заинтересовались знаниями Долматова о российских военных технологиях.

"Он мне жаловался, что на интервью чиновники и силовики слишком активно и подробно расспрашивают его именно о работе. Александр говорил, что ничего не рассказывал",— цитирует Солопова "Коммерсант".

По словам члена "Другой России" Сергея Аксенова, соратник не раз говорил ему, что не собирается использовать свои знания для получения убежища. "Но он все равно боялся депортации, так как был уверен, что в ФСБ ему не поверят и сочтут предателем",— сказал он.

Напомним, Александр Долматов, обвиняемый в участии в беспорядках на Болотной площади в Москве 6 мая 2012 года, покончил жизнь самоубийством 17 января.

Как заявила журналист и правозащитник Оксана Челышева, ответственность за смерть оппозиционера полностью лежит на властях Нидерландов.

"Только что Гирт Атис, руководитель международной сети по борьбе с расизмом United, мне сообщил, что в деле Долматова были нарушены все возможные нормы. Его прошение об убежище было подкреплено доказательствами того, что в России его преследуют по политическим мотивам. Правозащитная организация Гирта нашла для него адвоката. Даже в случае первого негатива, что не является чем-то экстраординарным, Александру не должна была грозить высылка в Россию. Однако, его стали предупреждать о том, чтобы он собирал вещи", — написала Челышева.

"В прошлое воскресенье Александр совершил две попытки суицида в центре размещения беженцев. Его откачали и, несмотря на это, уже на следующий день отправили в депортационную тюрьму. Гирт сказал, что это было абсолютно незаконно, что адвокат не был уведомлен о попытках покончить с собой, совершенных в воскресенье. Мы не знаем, сколько еще попыток совершил Александр в закрытом центре для депортируемых, пока не закончил свою жизнь. Когда я сказала Гирту, что это — преступление, он ответил, что все, кто имел отношение к центрам для беженцев в Амстердаме и Роттердаме, совершили преступление", — отметила правозащитница
Подробнее: http://www.rosbalt.ru/main/2013/01/18/1082903.html


Если в двух словах - человек умер за свои убеждения. Не предал ни себя, ни родину. Александр Долматов. Давайте запомним это имя.

Комментарии

]]> astralf Fri, 18 Jan 2013 17:11:08 +0400 Есть такое место в раю http://astralf.nnov.org/zapiski-srednego-zvena/est_takoe_mesto_v_rayu.html Люди стоят голые, чуть поотдаль.
И не задают вопросов.
Впрочем, иногда спрашивают, или кивают, мол, чо дальше?
А кругом только белый свет и ничо не понятно.
А нахуя чото понимать?
Рай же.
Или нет?
Тут-то ты и возвращаешься оземь.

Комментарии

]]> astralf Fri, 18 Jan 2013 03:34:58 +0400 Что такое фашизм http://astralf.nnov.org/zapiski-srednego-zvena/chto_takoe_faschizm.html Фашизм - это не обвинения в запротив Солженицына
Фашизм - это не запротив рпц и прочих сект
Фашизм - это не когда ты родила 2 раза и понимаешь, что жизнь кончилась, потому что (оставим в скобках)
Фашизм - это когда ты собственную несвободу, навязанную тебе членом, рублем или чем угодно, провозглашаешь как нечто светящееся, как жопа совкового пятака.

Но, простите, совковый пятак давно никому не нужен!

Так о чем ты, baby?

Комментарии

]]> astralf Fri, 18 Jan 2013 03:26:42 +0400 Когда Милонов станет президентом, а Чаплин - ... http://astralf.nnov.org/zapiski-srednego-zvena/kogda_milonov_stanet_prezidentom__a_chaplin_-_predsedatelem_pravitelstva___.html
- Не, почитай вот это:

…Однажды он вернулся с допроса смущенный, ходил по камере, хмыкал, посмеивался. Рассказал: на допросе присутствовала баба-прокурор. Молодая еще, непривычная. Она прочитала его признания и попросила:
- Калашников, объясните. Ну, хотели дождаться немцев… Это мерзость, но допустим, у вас были какие-то причины. Но почему в гестапо? Вы же хороший инженер, я читала характеристику. Неужели у немцев не нашлось бы для вас другой работы? Кроме гестапо?
Иван Федорович хотел было сказать наивной прокурорше, что все это липа, что не собирался он у немцев оставаться, это его следователь сочинил. Но потом подумал: опять все сначала? Опять карцер, опять материть будут, опять без передачи?.. И сказал:
- Не, я в гестапо.


…Меня за первую «антисоветскую вылазку» могли бы притянуть к ответу еще в 31-м году, когда мне было девять лет. Вместе с соседским мальчиком Борькой мы надули найденный где-то презерватив, завязали ниткой. Потом нарисовали на тупом конце красную звезду, на боку написали «Клим Ворошилов» и через форточку пустили по ветру. (Был такой знаменитый дирижабль, по-моему, флагман воздушного безкрылого флота.) Если не у нас, несмышленышей, то у родителей могли бы быть крупные неприятности. По-счастью, никто не настучал…
http://radulova.livejournal.com/2880528.html#cutid1

- Нет, это я тоже не хочу читать. Грустно слишком.

- Читай - слишком реалистично. Надо готовиться. Нас ведь в первую очередь посадят, когда Милонов станет президентом,
а Чаплин - председателем правительства. Потом они, конечно, поменяются. Чтобы конституцию не порочить. На 4 годика.

Кстати, уважаемые фтыкатели ннова, кто из вас, поклонников последних антигейских и антидетских законов, проголосовал бы за тандем Милонова и Чаплина на ближайших президентских выборах?

Комментарии

]]> astralf Thu, 17 Jan 2013 14:04:37 +0400